“21 год я всем врал”: Otoy — про стрит-рэйсинг с полицией, смерть друзей и ошибки Алёны Алёны

Широкая аудитория узнала про Otoy благодаря клипу “Стержень” — тому самому сайферу, в котором Alyona Alyona собрала сборную перспективных украинских эмси.

Кто-то знал Вячеслава и раньше — по выступлениям на киевских вечеринках и его старому творчеству, которое он выпускал под никнеймом Drofa. Теперь тот этап он называет “враньем самому себе”.

Так он говорит не только про музыку , но и про большой промежуток жизни, когда он предпочитал делать песни, которые, по его мнению, поймет публика, и выдумал себе бэкграунд, который, по его мнению, поможет влиться в определенные круги. Но всё изменил локдаун.

Слава понял, что пора менять — себя, свою музыку, жизнь. Когда он написал пост, в котором признался, что он мало похож на человека, которым все эти годы пытался казаться, от него отвернулись многие друзья. Зато так родился артист Otoy. И сегодня вы узнаете о нем, возможно, даже больше, чем давал понять его дебютный релиз “Cvit”.



СТРИТ-РЭЙСИНГ, ГОНКИ С ПОЛИЦИЕЙ, АВАРИЯ



— Ты сегодня ехал ко мне и сказал, что тебя остановили копы. Почему?

— Полиция у нас сильно реагирует на такие автомобили. Если твой автомобиль какой-то спортивный и выделяется — это достаточный повод для них остановить, поискать причину для обыска. Меня на этой машине за полтора года обыскивали уже 16 раз. Сегодня остановили, потому что я громко выехал со двора и копам показалось, что я слишком быстро разогнался. Я это сделал, конечно же, но я это сделал, чтобы влиться в поток авто, у нас же никто никого не пропускает. 



С Пахатамом нас как-то останавливали, мы очень сильно смеялись. Была половина четвертого утра, нас обыскивали «Беркута». Ничего не нашли, и когда Паха это понял, подошёл к ним: «Так а что, раз такое дело, может, хоть сигаретку стрельнете?». Они стрельнули по сигарете, мы стоим общаемся, и один из копов: «Так а что, она вообще, как, тулит? А можешь сейчас сесть в машину — и тапок в пол вдавить? Мы тебе ничего не сделаем». Я говорю: «Будет очень громко, она будет стрелять огнем». Говорят: нормально. Я на лаундж-старте прямо перед их «аутлендером» до двухсот по Васильковской разогнался. На светофоре они нас догоняют с мигалками, я опускаю окно, спрашиваю: «Ну как, нормально?» Они говорят: «Нормально». И тут, когда загорелся зеленый, они — тапку в пол и начинают уходить от нас. Паха говорит: «Догоняй!» Я догоняю на следующем светофоре, говорю «Беркутам»: «Это не дело, ты неправильно стартанул, давай со светофора вместе» (смеется). И он соглашается! Говорит: «Давай!» И мы по Глушкова с поворота с ВДНХ начинаем стартовать. Я даю им фору, они отрываются, а потом я их перегоняю, и Паха поворачивается к ним такой: «Это гэнста-шит, мазафака!»

Они ведутся, им просто интересно посмотреть на автомобиль, обычно на этом и заканчивается.



— Почему ты взял такую тачку?

— Я большой фанат автомобильной эстетики. С детства в моей семье был только «ланос», и то, отец его украл, когда уходил от нас. Я себе поставил цель до 19 лет купить тачку. Купил в 18 — прикольный кабриолет Volkswagen. Подумал, если есть возможность — почему нет? Меня начали пропирать гонки разные. Со временем, продал ту машину, потому что кабриолет в городе — не очень прикольный вариант, и купил эту Audi, влился в стритовую тусовку, начал её тюнинговать. Со временем приоритеты поменялись и сейчас это просто отголосок того, каким радостным ребенком я был, когда ее купил. 



— Я себе гонки представляю только по фильму «Форсаж» и по игре NFS, такие ночные сходки нелегальные…

— Так примерно и выглядит. Все происходит на Бориспольской трассе, в самом ее начале. Там собираются все, в Киеве много классных автомобилей: есть GTRы, «авентадоры», «феррари», «макларены» жесткие. Кто все эти люди? Бизнесмены, кто-то траффик гоняет, арбитражники, айтишники. Это очень пестрое комьюнити.

Конечно же, рядом проезжает полиция, мы устраиваем уличные гоночки. Могут быть сходки на «Лавине», где есть просторная дрифт-арена. 

Конечно же, это сопряжено с опасностью, я и сам в этом году попал в сильную аварию. Три месяца назад я ехал на машине со скоростью 140 км/ч, и таксист со второстепенной должен был пропустить меня. Но этот идиот видит, что тачка летит, и в последний момент выезжает просто передо мной. Остается метров пять, я понимаю, что если будет лобовое, то это будет летальное лобовое. Чувак со встречки всё это видит и в последний момент тормозит, давая мне место. Я ушёл, но он мне всё равно в бочину влетел. Это было жестко, у меня было смещение шейных позвонков. Три месяца я общался с психотерапевтом, ходил в помятом состоянии. Только вот полторы недели, как выровнялся из этого всего.



ПАНИЧЕСКИЕ АТАКИ, ОТКАЗ ОТ ТРАВКИ, РАБОТА UX/UI-ИНЖЕНЕРОМ



— Расскажи про опыт терапии.

— В моей жизни, интервью — это один из важных этапов работы. Помимо музыки у меня есть работа. В этой работе одним из этапов является психоаналитическое исследование. Когда я его провожу, основной задачей является правильно проинтервьюировать человека. Чтобы это сделать, нужно его открыть. Соответственно, это выводится в разные этапы психологического взаимодействия — когда ты позиционируешь себя как друг, но друг, который держится на расстоянии. 

Психотерапия — это очень хороший пример того, как человек учится позиционировать себя как твоего друга, при этом не принимая твою позицию. Потому что если бы психотерапевты принимали позицию своих подопечных, они бы сошли с ума. Это для меня большой урок. Мне нравится общаться с психотерапевтами, как минимум, для профилактики. Взгляд со стороны — всегда классно.



— Как ты нашел своего терапевта?

— Мне посоветовала её моя кардиотерапевт. Потому что у меня из-за этой всей штуки начались проблемы с давлением, доходило до 194 на 124. Это момент, когда ты уже без адекватного восприятия реальности. Это один из видов психических расстройств, когда ты будто находишься в компьютерной игре. Классный момент для творчества. 

Раньше я такое ловил, когда очень сильно накуривался. Курил я в своей жизни достаточно много. Наверное, когда я переехал в Киев и получил это желанное личное пространство, я начал курить. В какой-то момент, на прошлый Новый год, ощущение дереализации начало приходить не от травки, а от головы — это был последний раз, когда я курил. Это страшно.

У меня такое часто случалось в кино. Когда сидишь, большой экран, у тебя оптическое зрение начинает погружаться в картинку, и ты в какой-то момент понимаешь, что твое тело — не твое тело. Тебя начинает нагребать, потому что кажется, что ты сейчас умрешь или что-то такое. Ты выходишь из зала, смотришь че люди делают, пытаешься поймать реальность, а оно не выходит — ты в компьютерной игре. Если это жестко и стремно для ежедневной жизни — для творчества это идеально. Мои самые глубокие текста и сложные ритмические рисунки рождались в момент дереализации.



— У тебя был какой-то момент просветления?

— Был. В момент, когда началась очередная психическая атака, я был дома один и мне казалось, что, если я сейчас усну — умру. Ты лежишь и начинаешь рассуждать аналитически. Думаешь: физически ты не умрешь. Все. Отпусти, прими это состояние, оно само пройдёт, как миллион раз до этого. Когда я принял моменты своей неадекватности, тогда меня и просветлило. Мне казалось, что человек, чтобы называть себя здоровым, должен быть адекватным. У меня это не получается, и в принципе от этого я каким-то плохим не становлюсь. Этой способ существования и мои особенности. 

У меня такая работа, что не выходит перенасытиться музыкой. Все на максимальном балансе: там у меня максимально техническая профессия, тут максимально творческая. При том, что и там, и там — это комплекс, связанный с психологией. В момент, когда я чувствую, что выгораю в музыке, я глубоко ныряю в техническое. 



— Расскажи, что такое проектирование пользовательского опыта?

— Это то, чем я занимаюсь. Допустим, приходит ко мне производитель лифтов, либо человек, у которого есть бабки и он хочет производить лифты. Он говорит: «Придумай мне лифт». Я начинаю искать, какие есть бренды, выпускающие лифты, что является их конечным продуктом. Беру пять самых прямых конкурентов, изучаю их сильные и слабые стороны, позиционирование на рынке. После этого пытаюсь понять потенциальную аудиторию моего клиента, чтобы дать ему ответ, кто это будет покупать. Далее прихожу к психологическому тестированию и психоаналитике. Я беру 20 абсолютно противоположных человек, и готовлюсь к скрипт-интервью, чтобы понять конкретный запрос от продукта, заинтересованность в нем.

Собираю это все в кучу и делаю информационную архитектуру. Понимая для себя, каким этот продукт должен быть. После этого начинаю проектировать.  



— Ты работаешь в коллективе?

— Да, но все, что сейчас назвал, по сути, делаю один я. Это мои прямые обязанности на должности UX/UI-инженера, дизайнера.



— Когда ты заинтересовался этой сферой?

— В 14 я пошел работать в колл-центр, чтобы заработать денег на поступление в колледж. Я поступил на разработку программного обеспечения и понял, что писать код мне не интересно. Тогда начал искать что-то комплексное. Я хотел создавать, а не реализовывать то, что придумали другие. Тогда пришёл к UX/UI.

Я полгода сидел после учебы, искал какие-то видео, читал статьи и так далее. И банально подал резюме в компанию. Помню, даже припиздел, что на фрилансе занимался этим полгода. И прикинь: меня взяли.

Сейчас я работаю на удаленном режиме, веду проекты, параллельно занимаюсь музыкой. Сейчас я настроен на то, что музыка когда-нибудь станет моим основным способом существования, а работа — соответственно, сопутствующим. То, к чему я отношусь максимально серьезно, но то, что для меня больше хорошая ниша для перезагрузки, нежели основная деятельность. 

В этой работе ты постоянно учишься и всегда можешь интерпретировать это в музыку. Ты понимаешь, как правильно построить проект при условии того, когда рынок отсутствует. По факту, в Украине хорошего музыкального рынка нет. Два года назад я подумал: «Я пишу гострайтинг, а хочется сольник. Что для этого надо?» И начинаешь писать бизнес-стратегию. По сути, начинаешь проектировать бренд. 

Я долго искал звук, искал позиционирование, пытался понять, как это будет работать на массовом рынке. После этого ты думаешь про визуал, потому что для меня, Otoy — не сколько рэп, сколько арт-проект, который я хочу закрывать во всех нишах, и аудиально, и визуально. Сейчас я выпущу EP и после этого мне хочется снять ряд короткометражек. Мы сделали лейбл с Алиной, есть возможность делать интересный визуал — ты сидишь и думаешь: «Хочется что-то конкретно через это передавать и показывать культурную ценность».

Хочется снять серию короткометражек. В каждой будет по два персонажа, все — пенсионеры. Серия будет называться «Харьков — Карпаты». Будет два плана: два пенсионера — один из Харькова, один из Карпат. Они оба — люди постсоветского пространства, но, по сути, люди разных миров. Современный мир диктует им на государственном уровне одинаковые правила, но в быту они абсолютно разные. Мне хочется показать, как влияет окружение человека на качество его жизни и ментальное состояние. Показать, в чем Карпаты выигрывают, а в чем — Харьков, и наоборот. Для меня Харьков — идеальный пример пенсионного урбана. Почему-то у меня так сложилось в голове. 



OTOY УЖЕ ЗНАЕТ, КАК БУДУТ ЗВУЧАТЬ СЛЕДУЮЩИЕ ТРИ РЕЛИЗА

— Как это будет пересекаться с музыкой Otoy?

— Otoy — это не только про рэп. 

Каждый релиз Otoy будет с разным звуком. Я точно не буду выпускать больших альбомов, потому что их никто не слушает, если ты ноунейм. Я этого делать не хочу, мне тупо впадлу. Я лучше буду делать точечные EP.

Первый релиз — альтернативный хип-хоп, второй — минимал-R&B, третий — индастриал-хип-хоп, четвёртый, который выйдет в конце следующей осени, — соул-альбом.

У нас люди очень часто пытаются уйти в культуру Запада, на примере Kalush. Кроме умения Псюка читать своим уникальным флоу, для меня это полностью искусственно созданный проект, который не несет культурной ценности, кроме того, что Иван Клименко диктует своему артисту.

Очень часто, когда говорят о культурных ценностях, забывают о нашем идентифицировании в мировом пространстве. Все-таки, мы не артисты Америки. Мы артисты Восточной Европы. Соответственно, каждый артист Европы звучит оригинально. У них есть свои элементы, которые свойственны только их стране. Почему у нас люди часто забывают про украинский фанк? Это уникальная, академическая музыка. 

Мне хочется синтезировать какой-то уникальный звук и соответственно менять его от релиза к релизу. И короткометражка — то, в чем музыка будет как аудиовербальное повествование. Как мое видео «Enter». Это первая попытка снять повествование, а не клип. Благодаря ему на созданный с нуля YouTube-канал зашли 20 тысяч зрителей.



ЕГО ДЕБЮТНЫЙ КЛИП — ПОЛУТОРАМИНУТНОЕ АРТХАУС-ВИДЕО, ГДЕ ДАЖЕ НЕТ ПЕСНИ. НЕ СЛИШКОМ ЛИ ПРЕТЕНЦИОЗНО?

— Почему ты решил именно так стартовать? Логичнее же наделать сперва песен и потом уже обогащать их эстетикой, такими видеовизитками, а не наоборот.

— А как я могу себе позволить дать людям музыку, если я не объясню манифестально, что за этой музыкой стоит? Это вопрос, который я задаю самому себе, и по прежнему незакрытый гештальт. Стартовать клипом и треком – это прикольно и понятно, но мне хотелось дать что-то особенное людям, которые пойдут со мной с самого начала. «Enter» — мой манифест, рассказ обо всем, чем я живу на данный момент.



— Но это же так претенциозно, Слава!

— А почему нет?



— Посмотри на звезд. Кто-то из них вымахивается манифестами? Они делают музыку и уже вокруг нее что-то строят.

— Согласен. Это тоже музыка для меня. Но чуть другая. Это не про желание, чтобы люди посмотрели, это я больше делаю для себя.



— Этот манифест не был задуман как элемент анализа и отсева ЦА?

— Это бы не сработало. 



— Этим ты очень доходчиво подчеркиваешь свою непохожесть на мейнстрим.

— Сто процентов. Не могу сказать, что это запланировано, как раз наоборот — это идет вразрез логическому началу запуска проекта. Ты делаешь интро, манифест, — и два месяца молчишь. Какого хера? Когда я это делал, логически понимал, что это явно не про музыку и аудиторию, это в принципе не работает. Это для себя. В какой-то момент, когда я это опубликовал, сижу и думаю: «Кто-то скажет, что я позер. В принципе это так и выглядит. Окей». Но для себя понимаю, что даже со всеми упреками логики, я сделал попытку снять нуарную короткометражку, в которой я рассказываю про себя. Для меня она сработала. Я понял, что получил тот результат, которого хотел добиться. 



— Какие референсы ты использовал? Насмотренный зритель уловит отсылки к «Твин Пиксу» и работам Тарковского, хип-хоп-задрот — к Маслу Черного Тмина и работам Игоря Клепнева.

— Если честно, двух последних я даже не знаю. Никогда не видел клипов Масла Черного Тмина. Отвечаю!

«Твин Пикс» — да. Ранний DC с присущей ему нуарностью — да. Но главный референс по затянутости картинки, затянутым реверсивным сэмплам — это все режиссер Бела Тарр, классик венгерского кино и автор «Туринского коня». Скажу так: «Enter» — это продолжение «Туринского коня» в моей интерпретации.

Что касается влияния на меня русского рэпа, есть точная дата, когда я перестал слушать любую русскоязычную и украиноязычную музыку. 23 ноября 2019-го. В этот момент я ознакомился с лайвом Ёлки и Gruppa Skryptonite. Я понял, что это круто и я подсознательно начинал это копировать. А этого не хочется.

В тот момент я себя смог переубедить, что мне не нравится русскоязычная музыка. Я не в курсе, какие релизы выходят, не знаю, что там происходит. Я слушаю JMSN, Френка Оушна, потому что он гениально управляет своим голосом, слушаю какую-то французскую музыку 60-70-х, какую-то греческую музыку на английском — это то, откуда в принципе началась музыка, древний Рим, древняя Греция.

В какой-то момент мне рэп в принципе стал неинтересен в своём звучании, потому что ты всегда можешь предугадать, что пойдёт дальше — 16 строк, хук, 16 строк, бридж, опять хук, аутро — всё. Ты едешь, качаешься, но для меня это то же самое, что прийти на тусовку — потеря времени.

А хочется, чтобы это сопровождалось музыкальностью. Такое же требование и к своей музыке. Не хочется, чтобы это оставалось в классическом понимании рэпа, потому что для меня это непрофессионально. Мне хочется принести диггерскую культуру в массы. В Украине нет диггеров, кроме тех ребят, которые сидят в жестком андере. У нас массы не понимают, что это такое. Они слушают то, что предлагает искусственно синтезированный рынок. 

Мне часто говорят, что ты не сможешь диггерский музон перевести на массы, но это не так. Мадонна тому очень хороший пример. 



— На твоем первом EP есть такие диггерские отсылки?

— Есть моменты стёбные. Например, трек «Balada Do Sulu», где есть сэмплированный звук с трека A$AP Ferg, из-за которого его пытались выгнать из A$AP Mob. Мы взяли основной сэмпл, срезали его, кинули в реверс, подняли на две октавы и сделали трек.

В треке «Cvit» идет большая отсылка к ВІА Кобза, авторам песни «Три трембіти». У них песни в основном про цветы и сравнение женщины с цветением. Моя песня, как и весь одноименный релиз, — о желании сохранить своё цветение внутри себя. Мое позиционирование о том, как трепетно мы должны относиться к женщине, о чем особенно часто забывают в рэпе, где сплошь сучки и шлюхи. О том, как трепетно мы должны относиться к ментальному здоровью, которое мы часто гробим психолептиками. Благодаря цитированию ВІА Кобза я делаю «Cvit» еще и отсылкой к первой массовой музыке в Украине, которая появилась после Второй мировой, она появлялась на телеке, но при этом содержала максимально черный звук. Это моя диггерская штука, когда идет легкий конфликт. Мне это всегда нравится. Когда я выстраиваю диалог в треках, мне хочется, чтобы человек чувствовал дискомфорт в тексте. Чтобы бесился. Особенно, это касается представителей классического украинского рэпа и их слушателей.



“МНЕ СТЫДНО, КОГДА ПРО МЕНЯ ГОВОРЯТ: “РЭПЕР”

— Тебе комфортно быть частью этой сцены?

— Да. Но мне так стыдно, когда про мне говорят: «Он рэпер». Меня это триггерит, хочется сквозь землю провалиться. Боже, ну какой я рэпер? Я чувак, который делает речитатив под красивые мелодические рисунки. Но я не рэпер. Для меня, классический рэп — явно не то, что делаю я. Мне не нравится слово «рэпер».



— Из-за того, во что его превратили в Украине?

— Да в целом из-за того, во что это превратилось. Рэп обычно — про популизм вокруг мира материального, вокруг психоседативных препаратов, травки, дешевого отношения к жизни и женщинам.



— А каким он был, когда ты его впервые услышал? Не таким же, разве?

— Он был грязным, но осознанным. Cypress Hill — это ребята, которые ну никогда не пиздели в своих треках. В современном рэпе — процентов 90 — придуманные образы. Слушая Cypress Hill, я нахожу свои интересные истории. Они читают про свои гангстерские разборки, но я могу провести параллель со своими детскими пиздюлями и мне от этого кайфово. 



— Какими были твои детские пиздюлины?

— Очень сильные. В детстве я не умел драться. Очень больно всегда было. У меня перебитая носовая перегородка, смещена грудная клетка, меня отец сильно бил. Так, что я пару раз сознание терял. Это было весело.

Это породило во мне очень нездоровую агрессию. Мне очень тяжело из-за этого находится в отношениях, потому что я супер-ревнивый. В данный момент не могу быть в отношениях, потому что кроет. И кроет очень сильно. Потому что в детстве было очень много физической агрессии. Я пытаюсь в себе это подавлять. Вообще, у меня образ такого слабого мальчика. Но я таким образом стебусь. Мне хочется, чтобы люди, в каком-то моменте думали, что я слишком сладкий. Прикинь, ты в жизни бык со Львова, который приехал и каким-то образом научился нормально общаться с людьми, а тут люди смотрят и думают: он же педик. 



“МЫ ЛОВИЛИ ЦЫГАН ПО РАЙОНУ И ПЫТАЛИСЬ ИХ ПОДРЕЗАТЬ”

— Ты до 12 лет не умел драться. Как научился?

— Меня научился район Топольна во Львове. Это как Троещина в Киеве. Много драк, вызванных этой же агрессией. Мы ловили цыган по району и пытались их как-то подрезать. Мне казалось это нормальным. У меня было такое окружение — фанаты футбола, лысые чувачки в коротких шортиках, в свободных футболках, чтобы удобно было драться. У нас на районе была целая диаспора цыганская, они лагерь себе отстроили, преступления совершали. Мы ловили и били до полусмерти типов, которые пытались на рынке бабушек ограбить, еще что-то.

Это не связано с националистическим движем. Во-первых, я был дебил. Во-вторых, они реально были причиной преступной активности. Послушай, если бы я считал, что это правильно, я бы до сих пор этим занимался. Чувак, я в 14 лет был просто отбитым дебилом. У которого в голове нет ничего. 



— Когда был момент слома?

— Когда случилась авария. С летальным исходом для моих близких друзей. Прости, я просто не могу подробно говорить о том, что произошло.



— Ты испытывал вину выжившего? Потому что ты остался, а твои друзья — нет?

— Я до сих пор это осознаю. Меня очень сильно паяет по этому поводу. 



— Что случилось после этой аварии?

— Через полгода переехал в Киев. Что я делал? Я поставил себе цель: «Если уж так вышло, что я остался в этом мире, и вышло так, что остался именно я, то мне надо точно не фальшивить». Возможно, это выглядит как популизм, но сейчас я очень активно требую от себя, чтобы моя музыка несла конкретную культурную ценность. Чтобы все, что я делаю — было о чем-то. 

Я хочу максимально чётко проецировать свои политические взгляды, свои социальные взгляды и свои желания. Если я все-таки тут остался. Я остался не для того, чтобы зарабатывать бабки на коммерции, а делать то, что вес имеет. Пусть это никогда не станет массовым, я к этому готов. 



21 ГОД ВРАНЬЯ ИЛИ ПОЧЕМУ ОН ПЕРЕСТАЛ ВЫПУСКАТЬ МУЗЫКУ ПОД ИМЕНЕМ DROFA

— Почему ты решил обнулиться творчески и отказался от старого никнейма Drofa?

— Потому что я врал до этого. 21 год я всем врал. Я придумал историю огромную. Я всем всегда врал, кем являюсь на самом деле. 21 год все вокруг думали, что я в детстве жил в Америке. Я всем рассказывал, что у меня там отец, что английский язык я знаю как родной, потому что жил в Америке. 

Почему рассказывал? Мне стыдно было признаться, что мой отец — совсем не мужик, в моих глазах. Типичный бывший мент, который вместо поддержки всегда упрекал, а по итогу просто ушел от нас.

С этого началась огромная история вранья еще в школе, а позже это потянулось в колледж и так далее. Когда врешь, ты начинаешь врать о многом. В какой-то момент на карантине я понял, что пять лет, которые я нахожусь в Киеве, все это время, которое я пытался влиться в киевскую тусовку, я пытался быть этим киевским чувачком. Но это ни разу не я.

Я написал пост, в котором рассказал всю правду, правду достаточно критичную. От меня отписалось порядка 1500 человек. При том, что у меня всего было 4500. Очень много друзей критически начали отзываться обо мне. Дошло до того, что, когда у меня дедушка попал в больницу, и мне срочно нужно было найти донора за три дня, мой друг отписал: «А это вот карма, братик». Много людей со мной попрощались, но таким образом я стал собой. 

Всё что было связано с никнеймом Drofa — искусственная штука. Это как если бы я сейчас продолжал делать ньюскульный мамбл-рэп. Otoy — это, наконец-то, я настоящий. Поэтому я обнулился. Обнулился, потому что устал создавать образ и захотел быть собой. 



— Когда ты увидел, что эта тысяча людей, которым ты захотел открыться, ушли, что ты почувствовал? Не пожалел?

— У меня как камень с души упал. Я понял, что если этим людям я не нравлюсь настоящим, мне бы пришлось всю жизнь пиздеть. 



— Тебе было сложно на карантине? Как проходил твой день?

— Мы жили вместе с Алиной Паш в тот период. Мы пытались писать музыку, ссорились, конфликтовали, дрались, ловили совместные панические атаки. Она долго закидывала мне, а я закидывал ей о фальшивости позиционирования. Мы разобрали много моментов, в которых мы врем людям и самим себе. Основная фаза нашего карантина прошла вместе. 

Этот карантин — огромный период самобичевания, совместного, физического и психического. По ощущениям, произошла метаморфоза. И я этому очень рад. Я за это время вырос. Все время я был пацаном, теперь — ощущаю себя мужчиной. 

Этот карантин был днем сурка. Проснуться, сделать работу, поссориться, помириться, порассуждать очень много о живом, написать трек, уснуть и по новой. Еще иногда по Zoom бухали вино с ребятами. 



“Я УВАЖАЮ ALYONA ALYONA, НО С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ БИЗНЕСА ЭТО ПОЛНАЯ БЕЗВКУСИЦА”

— При этом ты решил идти на лейбл Bitanga Blood?

— Да. Я не пошёл на Bitanga Blood, мы его, по сути, строим вместе. Для рынка я позиционируюсь как артист лейбла, где основным действующим лицом является Алина. Но она не выше меня, а я не выше её. Мы все вместе строим общее дело. У меня есть мои знания и возможности, благодаря которым я могу помогать строить лейбл, у нее, у Андрея Иноземцева — точно так же. Мы партнеры. (после выхода интервью Алина Паш и Андрей Иноземцев в резкой форме опровергли эту информацию,- прим. ред.)

Почему Bitanga Blood? Потом что хочу свободу, а не тот тип работы, который присутствует, к примеру, у Ивана Клименко. Что я имею в виду: мне не нравится позиционирование Вани во многих вещах. Я считаю, что это дешево и давно продано. Я испытываю глубочайшее уважение к Алёне, Тане Папуге, Ивану, но с точки зрения бизнеса, я считаю, что это полная безвкусица. Они превратили Алёну в рекламный проект. Она сияет вокруг, везде, но ничего нового в этом творчестве я не нахожу. Как и в Kalush, где самые хитовые куплеты и хуки поют крутые украинские рэперы, которых даже не указывают в названии трека.



— Ты говоришь, что Алёна рекламный щит. При этом, в одном из рекламных щитов ты с ней сам же и затусил.

— Да, потому что «Стержень» — очень классная работа. Смотри, когда я говорю, что Алёна — рекламный щит, это вовсе не значит, что она должна прекратить свое творчество или что-то еще. Как я уже сказал, я враждебно отношусь к таким способам позиционирования и продвижения артиста, при этом испытываю к ним уважение как к личностям, но вот моменты рекламы, те же «Танцы со звёздами», мне это не понравилось. Это мое личное мнение.

«Стержень» — это возможность для меня сказать о том, о чем я думаю, на аудиторию, которая готова слушать. Если ко мне сейчас придёт Sprite и скажет: «Мы тебе даём десятку на клип, ты интегрируешь туда Sprite» — я скажу ок, давайте сделаем. И сделаю классный клип. Если ко мне придут и позовут на «Танцы со звёздами», я не буду этого делать. Или же придёт Huawei ради рекламы, из-за чего на публичных мероприятиях мне придётся прятать в карман свой айфон. Я о грани. 

По моему мнению, очень часто то, что позиционирует Ваня, не является действительностью. Он не отвечает за свои слова. Как ты можешь заставлять артиста, к примеру, не пить и не курить, если ему хочется? Или говорить о неблизких ему вещах? Это же дело самого артиста — если ему не пишут текста, конечно же.



— Он стал духовным наставником. Ему интересно быть не только продюсером.

— Мне это не близко. Я уважаю эту позицию, но я считаю, никто не вправе говорить тебе, что делать со своей жизнью. Собственно, почему мне и нравится то, что мы сейчас делаем в «Битанге». Мне никто ничего не запретит запостить в инстаграм, никто не запретит что-то зарелизить. Это моё. 



— Когда тебе сказали, что в клип «Стержень» добавят большую рекламную историю?

— Никто об этом не говорил. (после публикации текста артист сообщил, что ошибся. О продакт-плейсменте команда Alyona Alyona проинформировала в переписке до съемок клипа — прим. ред.)





— За интеграцию команда артистки получила определенную сумму. Распределена ли была эта сумма среди других участников клипа «Стержень»?



— Никто ничего не получил. 



— Вы не обсуждали этот момент? Или вы просто согласились, что эти деньги пошли на видеопродакшн?

— Меня это не беспокоило. А ребятам классно иметь фит с Алёной, с клипом, который набирает миллион просмотров. У многих, наверное, это лучший вижуал. Им этого достаточно. 

— Ты считаешь это справедливым?

— Конечно, нет. Слушай, я никогда ни с кем не буду драться за деньги. У меня они есть. Благо, смог обеспечить. Музыка и рэп для меня никогда не про деньги. 

— Ок, а проект Piton ты считаешь удачным?

— Ну это другое. Это стёб. Спизженные биты, не купленные, а просто украденные. Окей, не украденные — фришные. Это просто стёб. Ни о чём. Там мы с Алиной решали другие задачи, веселились.



В ЭТОМ БЛОКЕ ОБСУЖДАЕМ PR-СПЕЦИАЛИСТА ВАРЕНИЦУ. OTOY НАЗЫВАЕТ ЕГО “АМАТОРОМ”

— «Стержень» стал локомотивом большой компании «Поминки украинского рэпа». Ты сейчас эту инициативу воспринимаешь позитивно?

Мне не нравится Вареница. Человек берёт большие, по меркам Украины, деньги, говорит: «Мы сделаем то-то, ты будешь там-то». Артист получает процентов пять от этого, деньги при этом ему никто не возвращает. Саша говорит о себе: «Я — рок, хип-хоп, электронная сцена» — как это? Мне смешно, что один год ты насыпаешь на электронную сцену, говоришь, что ее нет в Украине, в то время, когда по всему миру Киев называют вторым Берлином, в следующем году ты заряжаешь, что в Украине нет украинского рэпа, когда сам вывел на рынок два успешных кейса и упустил их. Зачем было начинать, если это не рэп?

Просто у него нет конкурентов. Поэтому аматорство хавают за качество. Но если на локальном рынке нет конкуренции, надо сравнивать это с мировым опытом. И если посмотреть на Вареницу в условиях мирового рынка — он аматор.

— Твой негатив к Варенице, возможно, вызван историями Алины Паш по поводу их сотрудничества?

— А мы с Алиной не общались про Вареницу никогда. Я ничего не знаю об их взаимодействиях. Я уважаю Вареницу в чём-то, так же, как уважаю и Алёну, и Kalush, я считаю, что это имеет место быть. Вареница — единственный на нашем рынке, кто занимается таким продвижением. Но моё личное мнение, что это он делает некачественно. 

— Ты участвовал в осенней акции под Кабмином за пересмотр ковидных ограничений для концертного рынка. Что ты там делал?

— Говорил. Говорил то, что, наверное, хотели сказать многие.

Я был с микрофоном, он был подключен к колонкам. Происходило действо, которое отстаивало права музыкальной ниши. Это было про то, чтобы украинский музыкальный бизнес перестали убивать. В том плане, что карантинные ограничения, которые создались в текущей ситуации, очень неравноправны: кто-то компетентен проводить мероприятия, а кто-то, как Closer, например, не могут это делать, потому что закон не позволяет. И эти исключения во многих аспектах проявлялись несправедливо. Это был митинг не столько о том, чтобы разрешить проводить все и везде, сколько об установлении равноправия между представителями интертеймент-индустрии. 

Мне хотелось обратиться в целом к кабинету министров. Стояли колонки, и эти ребята из кабмина имели возможность это услышать. Я зачитал свой трек «Street Fighter» и прочёл стих. Собственно, в стихах я обратился к ним и сказал о том, что меня беспокоило.

Я могу тебе прочитать этот стих (берет телефон, открывает заметки). Мне нужна папка «вірші». 



— У тебя есть отдельная папка для стихов? 

— Да, я много пишу. Когда я пришел на эту акцию, никто, почему-то, больше не хотел брать микрофон и выступать. Поэтому мы решили сделать это вдвоем. Я вышел и рассказал следующий стих:

Я маю можливість сказати, тому я сьогодні скажу,
Не про творчі метафори, образи, сьогодні скажу напряму.
Навколо буремні події, ми пхаємось, щоб мати майбуття,
До смерті вбиває нас кашель, а ви на додачу хочете вбити життя.
Життя — це той, хто вам сцену зібрав на гарну подію політики,
Чи світло, чи звук, чи ставив вистави, щоб ви могли посидіти там.
Життя, де артист — це сполука держави, той каже, бо точно почують його.
Життя, де жити можна яскраво. Закриєте? Чи може, сховати чогось?
Ви пишете в чаті корони: «Бережіться! Часто думки не витримують карантин»,
Проте наступного ж дня — подивіться: 
«Ми вб’ємо вам галузь, якщо ти не наближений син».
Кажете: «Залишайся в здоровому глузді, проживемо на воді ще десь, може, півроку»,
Забули ви міру здорових ідей. Як тут не йобнутись від таких кроків?

— Почему никто из участников акции не хотел брать микрофон?

— Там были все: звукари, световики, артисты. Все, кто связан с индустрией. К микрофону выходили только те, у кого была заготовлена какая-то речь. Артисты, почему-то, не хотели то ли ввязываться, то ли еще что-то. У нас сейчас очень модно быть аполитичным. В моём понимании, артист не может быть отрезанным от политики. Но это заканчивается ровно тот момент, когда ты хочешь переоформить свою тачку, пойти за государственные деньги зубы починить, заплатить за коммуналку, ровно в этот момент твоя аполитичность заканчивается. 

— А в акции за отставку Авакова не участвовал?

— Нет. Потому что, во-первых, очень переживал из-за коронавируса. Это, наверное, звучит смешно, но я сильно паяюсь из-за, не появляюсь в многолюдных местах. Во-вторых, на концертную акцию я пошёл, потому что мог что-то сказать, потому что там присутствовали люди из профсоюза, были предпосылки к заранее оговоренному диалогу. А на акцию против Авакова не пришел, потому что понимаю, что в этом плане нихуя не поменяется. Какой в этом смысл, если за день до этой акции президент сказал, что он не будет менять Авакова, пока тот не закончит хотя бы одно дело по Шеремету — и надо быть дебилом, чтобы не понимать, что он никак не сможет его закончить. Понятно, что это ни к чему не приведёт. Так зачем туда идти, надеяться на эффект от мирного митинга? У нас отсутствует такой диалог власти с людьми.

— На твоем EP я зацепился за строчку «Дідо вчив мене, як тримать косу». За ней есть какая-то история?

Покошу твій біль, бо тут трава слаба. Мені дідо життя показав. Он научил меня английскому, научил правильно относиться к женщине, научил выбирать тон, думать, о чем говоришь. Это не спасло меня от того, что я пиздел всем 21 год (смеётся), но в какой-то момент дедовское воспитание ко мне вернулось. Он из меня мужчину сделал и дал понятия о правдивости, о которой мы говорили в этом интервью. 



Меня дед научил тому, что ты не вправе никому диктовать свои правила. Ты можешь только сказать о своей позиции. И она не должна быть враждебной. Я не ненавижу, я не осуждаю, просто мне кажется, что в какие-то моменты в жизни что-то происходит неправильно. Люди могут это слышать или не слышать, но я надеюсь, что это, как минимум, их не обижает. Любая критика с моей стороны должна адекватно восприниматься, так же, как любая критика в мою сторону. Это именно то, чему меня научил дедушка. Это о том, как я держу косу и режу эту траву.



Интервью: Андрей Недашковский